Гармония в моей голове

 

Guitarist magazine, December 1992. Записано  Matthew Pickles

 

Дейвид Мид поговорил с Брайаном Мэем в день, когда появились новости о том, что его гитару по ошибке отправили во Францию, и сейчас она ожидает своей судьбы в бюро находок.

 

К счастью, Брайан опроверг эту историю, назвав ее выдумками. «Это точно придумал не я, - пожал он плечами. – Я это еще даже не читал, только слышал». Но было бы трудно вообразить Мэя, расставшегося с инструментом, на котором он играл всю жизнь. «Да, без нее моя жизнь стала бы очень трудной», - кивает Брайан.

 

ДМ: Ваша гитара стареет? Ей сейчас уже года двадцать три.

 

БМ: Удивительно, но она держится. Единственное, что когда-либо менялось – головки колков. Все остальное стоит на гитаре с самого начала; лады очень износились, но они все еще работают, а я не хотел бы их трогать, пока не придется это сделать. Играть приятно.

 

Лады были одной из немногих вещей, которые я действительно купил, чтобы сделать гитару. Все остальное было просто мусором. Я купил лады у Клиффорда Эссекса в Cambridge Circus. Они в свое время выпускали журнал BMG – «Банджо, мандолина и гитара», - который был посвящен старым акустическим инструментам и старым музыкантам, блюграсс-исполнителям, очень занимательно. Но в этом магазине можно было достать что угодно. Это было одно из немногих мест, где можно было купить струны для банджо, чтобы поставить их в качестве верхних гитарных, потому что в те дни тонких гитарных струн было не найти. Так что мы ходили туда, покупали струны для банджо диаметром 0.008 дюйма и ставили их на гитару, и это многое меняло в игре.

 

ДМ: Вы всегда использовали сочетание очень тонких струн и очень тяжелого медиатора – знаменитого шестипенсовика.

 

БМ: Он тяжелый, но я держу его очень осторожно и легко, чтобы компенсировать это. Мне нравится то, что я чувствую движение, и оно полностью передается пальцам. Для меня это очень чувствительный способ игры.

 

ДМ: С усилителями AC30, гитарой и прочим… вы очень рано разобрались, на чем собираетесь играть.

 

БМ: Мне повезло. Я знал, какой звук я хочу, и я нашел старый усилитель AC30 у друга. Я поиграл на нем и подумал «Вот это я и хочу!», из-за «теплоты» звучания. А с помощью усилителя высоких частот его можно мягко вывести на дисторшн. И еще на нем великолепно «читаются» высокие ноты…

 

ДМ: В буклете Back To The Light вы говорите, что используете и новые, и старые AC30. Это переиздания старых моделей?

 

БМ: Да, так и есть. Был период, который выдался не слишком хорошим. Мне не нравились транзисторные модели, а некоторые модификации просто не работали, но сейчас их делают такими же, как в ранние времена, и они просто великолепны.

 

ДМ: На концертах вы использовали двенадцать AC30, разделенные на четыре банка по три, и на каждой группе «висел» свой эффект. Были ли они все включены?

 

БМ: На самом деле я играл, слушая мониторы. Чем больше зал, тем меньше ты слышишь свои комбики, в любом случае. Я их все включал, если мне нужно было чувство уверенности, или просто чтобы получить удовольствие от звука, но на самом деле весь этот шум производил один AC30. А затем я использовал дилей – сначала это был старенький модифицированный Echoplex, создававший один повтор. Он воспроизводился другим AC30, чтобы они оба могли спокойно искажать звук, не мешая друг другу. Не было никакого искажения от интермодуляции, у них обоих был полный сочный звук, и все отлично сочеталось. Затем я нашел другую «примочку», с помощью которой можно было делать три повторения, так что я мог играть гармонии вместе с записью.

 

ДМ: Вы когда-нибудь пробовали использовать какое-нибудь другое оборудование, отступив от привычной конфигурации?

 

БМ: Я много чего перепробовал. Я пробовал разные гитарные синтезаторы и прочее подобное, но я предпочитаю свой инструмент – он очень «человечный» и делает нужный звук. Я сейчас играю через «примочки» Zoom, и они мне нравятся; думаю, это весьма неплохая аппаратура. Они хорошо звучат с обоих концов частотного спектра для мощного соло или «чистого» ритмического звука. Единственное, с чем они справиться не могут – середина, где так хорош AC30: можно сыграть аккорд, звук исказится, но все еще можно разобрать, какой же аккорд ты играешь.

 

ДМ: Я слышал, что вы интересовались гитарами Eggle

 

БМ: Да, я играл на одной из них достаточно долго, неплохой инструмент. Мы даже говорили о заключении контракта. Не знаю, произойдет ли это, потому что «правом первой ночи», как говорится, владеет Guild, но я надеялся, что мы каким-то способом все-таки сможем сотрудничать, и, возможно, Eggle сделает британский вариант. Но они прекрасно сделаны, просто прекрасно.

 

Еще у меня есть гитара Ibanez Joe Satriani, она вдохновляет, а на верхних ладах можно играть очень быстро.

 

ДМ: Вы очень рано нашли «свой» звук: многослойные гармонии и так далее. У вас это была идея фикс?

 

БМ: Я мечтал сделать нечто подобное очень, очень давно. Я всегда любил гармонии, я ведь вырос на записях 60-х годов: Everly Brothers, Бадди Холли и Crickets. Но я также чувствовал, что гитара стала другим инструментом после того, как ее включили в усилитель и исказили – она перестала быть полифоническим инструментом. Так что мне показалось, что она просто просит о том, чтобы ее оркестровали, а у меня были идеи, как это сделать. Это было задолго до Queen и даже задолго до Smile, группы, которая была перед Queen.

 

Затем несколько вещей воскресили мои чувства. Например, в хите Джеффа Бека “Hi Ho Silver Lining” в середине был момент, где он записал два гитарных трека, и буквально на секунду они расходились в гармонию. Я не знаю, получилось ли это случайно – спрошу его как-нибудь, - но я играл этот момент снова и снова, просто купаясь в звуке, и я думал, что если удастся «зацепиться» за этот звук и сделать его своей «фишкой», и если это будут не две гитары, а столько, сколько нужно для полноценной аранжировки, возможности станут просто безграничны. Так что как только мы добрались до студии, я начал работать в этом направлении.

 

ДМ: У вас, наверное, есть какая-то установленная формула для достижения этого гармонического звука. С чего вы начинаете?

 

БМ: Все начинается в голове. Я обнаружил, что лучшие идеи приходят в голову, когда ты вообще не держишь в руках гитару, потому что в противном случае пальцы сразу занимают знакомые позиции, и твое мышление ограничивается. Также лучшие соло часто получаются для лучших песен, потому что в песне есть что-то, на что можно опереться – аккордовая последовательность, чувство или атмосфера. Вот почему было так замечательно работать с Фредди и группой: они всегда предлагали что-то необычное, над чем можно было поработать с гитарой, к тому же зачастую это было в какой-нибудь совсем уж странной тональности. И это помогало, потому что в таких случаях у тебя нет каких-то шаблонных идей, так что если ты что-то придумываешь, получается нечто необычное.

 

ДМ: Вы выстраиваете партию как мелодию и потом гармонизируете ее, или же все приходит вместе?

 

БМ: Я всегда думал о гитаре как о еще одном голосе, так что я начинаю с голоса, подпеваю вокальной линии, и иногда слышу, что в каком-то месте можно добавить еще голосов, какой-нибудь бэк-вокал, который в результате становится частью партии. Нужно просто понимать, что пришло тебе в голову – я обычно как бы слышу то, что пытаюсь сделать. Иногда, правда, случаются и счастливые случайности, ведущие меня в нужном направлении.

 

ДМ: Сколько дорожек вы используете для одной мультитрековой гитарной партии?

 

БМ: Когда как. На этом альбоме, насколько помню, самое большое около тридцати. На The Dark я хотел, чтобы из ниоткуда появилась ужасающая стена звука, контрастирующая с тихим голосом – ребенком в шубке. С тремя партиями можно далеко пойти, а с четырьмя можно вообще завоевать мир?

 

В случае с Killer Queen, которая мне до сих пор нравится, это было просто три отдельных «голоса», они то сходятся, то расходятся по гармонии, но каждый из них ведет свою мелодию. Мне очень нравятся такие вещи, когда каждый трек живет своей жизнью.

 

ДМ: Идея «квиновского» хорового вокала была практически полностью разработана уже на первом вашем альбоме, и, похоже, развивалась после этого только в сторону улучшения технологии записи. Но мне кажется, что начать было очень сложно…

 

БМ: Это точно, пришлось немало побиться головой об стенку. На самом деле немного обидно, потому что когда мы слушаем старые мультитреки, иногда с этим ничего уже не сделаешь. Кто-то однажды сделал ремикс You’re My Best Friend, а я всегда думал, что хорошо бы было немного поменять баланс, но когда мы нашли пленку, все оказалось на одной дорожке. Такие вот дела.

 

ДМ: Я недавно думал, что ранние альбомы Queen могли бы стать первыми кандидатами на цифровой ремастеринг

 

БМ: Мы работаем над цифровым ремастерингом всех альбомов. Очень многое можно сделать, если вернуться к пленке с оригинальным сведением, но сведение для нас было частью творческого процесса, и я не хочу ничего пересводить. Мы позволили нескольким людям сделать ремиксы на пару вещей, просто для удовольствия, но обычно я не хочу ничего менять; тогда это было нечто волшебное.

 

Мне нравится большинство оригинальных сведений, но их было сделать очень сложно, при этом процесс не был никак автоматизирован. Мы все сидели за пультом – группа вчетвером, Рой Томас Бейкер и Майк Стоун, - все вшестером крутили ручки, и иногда сидели над сведением часов по тридцать! В конце концов ты уже вообще ничего не понимал, ложился спать, просыпался утром, а сведение все еще шло! Странно… очень интенсивно. Но у них есть что-то необычное, у этих первых сведений.

 

ДМ: Дух первопроходцев! Но я это и имел в виду, когда говорил, что вы постоянно осваивали новые технологии. Например, вы видели процессор Digitech Vocalist? Он просто создан для «квиновского» вокала!

 

БМ: Да, я даже им пользовался. Начало Driven By You – это один голос, пропущенный через Vocalist. Я записал это вживую, но сделал всего один дубль – отличные машины!

 

ДМ: Сейчас, идя в студию, вы, наверное, точно знаете, чего хотите.

 

БМ: Я пытаюсь не зацикливаться на одних и тех же методах. Когда я строил собственную студию в провинции, мы не делали ничего стандартного; мы не принимали ничего как должное, касалось ли это микрофонов, расположения барабанов, чего угодно. Мы построили все с нуля, и это хорошо, потому что люди часто зацикливаются: приходишь в профессиональную студию, и все всегда делается одинаково. Звукорежиссер говорит: «Барабаны пойдут вон там…», и хорошо, что можно из этого выбраться и просто искать свой звук, без каких-то шаблонных идей.

 

Например, в студии Air была маленькая комнатка для наложений, которая была размером буквально с кресло – но мы запихнули туда AC30, поставили микрофон к окну и получили великолепный звук. В Уэссексе была отличная комната, не знаю, сохранилась ли она сейчас, но это была главная комната, в которой мы записали We Will Rock You, и все это было акустическим – мы просто топали в такт и хлопали, снова и снова.

 

ДМ: На записи нет бас-бочки?

 

БМ: Нет, никаких барабанов – только притопывания и хлопки.

 

ДМ: Новый альбом начинается с совершенно другой версии We Will Rock You, что-то вроде народной рождественской песенки. Намеренно ли вы сделали эту вещь настолько противоположно квиновской?

 

БМ: М-м-м, да. Я очень осторожен в объяснениях, но на протяжении всего альбома вы слышите человека, который находится в смятении, оказываясь в различных ситуациях. Так что я начал с идеи, что в колыбельке лежит малыш, он в темноте, а темнота – что-то очень пугающее. Было очень хорошо, что получилась We Will Rock You, потому что здесь это колыбельная, а версия Queen была очень мощной и мужественной. Полные противоположности.

 

ДМ: Должно быть, было странно записывать альбом со многими знакомыми квиновскими атрибутами, но без Фредди?

 

БМ: Очень странно. Это всегда было проектом, параллельным Queen, потому что мы всегда хорошо относились к работе вне группы, получению нового опыта и привнесения его в группу. Но потом это стало чем-то совсем другим, когда умер Фредди. Я стал понимать, что это что-то вроде моста к следующей части жизни, какой бы она ни была.

 

Я всегда чувствовал близость к Фредди в студии, был он там или нет, потому что мы очень интенсивно работали вместе многие годы. Так что мне и сейчас иногда кажется, что он разговаривает со мной во время записи, особенно когда я пытаюсь петь – а это было непросто. Но я хотел это сделать, потому что я не хотел, чтобы кто-то еще высказывал мои идеи, которые были настолько личными. Так что для меня было хорошо, когда я представлял, что рядом сидит Фредди.

 

В начале у Фредди не было той силы, которую он хотел иметь как вокалист; он постоянно работал над собой, чтобы получить эту силу, и увеличивал ее с годами. Так что я взял это как хороший пример. Я подумал: «Если я собираюсь петь на альбоме, мне придется над ним поработать», и я считал его чем-то вроде силовой тренировки – я приходил в студию, пел что было сил и пытался забраться все выше и выше каждый день. Просто удивительно, что можно сделать, если действительно попытаешься. Я был поражен, потому что в начале мне пришлось сражаться с нотами в районе «ля» первой октавы – а в конце, в Resurrection, я добрался даже до «ре» второй, при этом не переходя на фальцет, и это было для меня серьезным достижением. Я сам изумился тому, что получилось. Другой вопрос – сумею ли я повторить это на концертах, по крайней мере, я знаю, что могу достать эти ноты, если хорошенько попытаюсь.

 

ДМ: Когда вы впервые исполнили Too Much Love Will Kill You на концерте памяти Фредди на «Уэмбли», вы играли ее один, и было место, когда вы ненадолго замолчали, а зрители пришли в восторг. Вы, похоже, были удивлены…

 

БМ: Скорее я почувствовал облегчение! Для меня было большим шагом сделать это, и я хотел сделать это для Фредди. Не то, что эта песня что-то могла значить для него – она не о СПИДе, - но это была песня, которой я мог лучше всего себя выразить, да и просто лучшее из того, что я мог предложить.

 

Я очень испугался! Это было перед 72 тысячами зрителей на стадионе, полумиллиардом человек по всему миру, так что мне пришлось долго собираться с силами, чтобы спеть песню. Идя к фортепиано, я все думал: «Нужно ли это сделать?» Так что это было трудно, действительно трудно. На репетициях обычно все получается легко, но, тем не менее, выходя петь на концерте, чувствуешь комок в горле. К тому же я наконец-то снова стал понимать, что происходит: внезапно на сцене оказался один я, и я делал что-то лично свое.

 

ДМ: На Трибьюте и последовавшем концерте в Севилье, думаю, вам было приятно быть окруженным столь многими людьми, открыто признававшими Queen в качестве группы, сильно на них повлиявшей. Имею в виду, в частности, Extreme.

 

БМ: Это фантастика, отличный комплимент, думаю, Extreme просто великолепны. Если они собираются подхватить наше знамя – они этого достойны. Они великолепные музыканты, и у них есть это чувство, что они могут пересечь все границы, которое было и у нас. Их новый альбом невероятен; они по-хорошему безрассудны, и у них есть привычка делать все, что они хотят, на высшем уровне.

 

ДМ: Помню, на концерте на «Уэмбли» они исполнили попурри из песен Queen

 

БМ: Они очень смелые люди, даже более смелые, чем люди считают. Перед нашими поклонниками петь наши песни, все могло получиться просто ужасно. И они, должно быть, знали это.

 

ДМ: А на что для вас был похож концерт Guitar Legends в Севилье?

 

БМ: Это было удовольствие. Настоящее удовольствие. У меня была возможность собрать вместе всех людей, которые мне нравятся. Тем вечером удовольствие принесло то, что мы знали, что делаем. Мы достаточно долго репетировали, чтобы знать, что все пройдет отлично; это не были просто люди, которые собрались поджемовать.

 

Я особенно поддерживал идею, что Джо Сатриани должен играть со Стивом Ваем. Это был единственный случай, и это был шанс сделать нечто особенное. Они оба играли на моих песнях, а мы все вместе сыграли с Джо Уолшем, это было действительно здорово – играть Rocky Mountain Way.

 

ДМ: Хотя рифф получился не сразу…

 

БМ: Эх, вы все-таки заметили!

 

ДМ: Только потому, что это один из моих любимейших риффов.

 

БМ: Это было очень весело. По-моему, Джо Уолш начал его, но два барабанщика услышали его в противоположной ритмике – вы, наверное, видели, что мы все смеялись.

 

Но у меня такое отношение… если ты хочешь представить гитаристов в лучшем свете, не нужно просто выпускать их всем скопом на сцену и давать им импровизировать весь вечер. Лучшими гитарными песнями всегда были риффовые песни, так что я сразу вспомнил Пола Роджерса. К сожалению, Коссоф уже не с нами, но я знал, что любой гитарист в мире будет рад сыграть All Right Now.

 

ДМ: Думаю, это стало серьезным вызовом. Вам же пришлось выучить кое-что из вещей Стива Вая

 

БМ: Да! О Господи, я был дураком хотя бы потому, что попытался!

 

ДМ: Но вы сыграли Liberty с альбома Стива, и это возвращает нас к вопросу о вашем влиянии – плотно аранжированные гитарные гармонии…

 

БМ: Он сказал, что вдохновлялся God Save The Queen.

 

ДМ: А как вы оказались в рекламе «Форда»?

 

БМ: Я работал в Лос-Анджелесе и решил немного отдохнуть, так что спустился к бассейну в гостинице. Там бродили два каких-то парня, они просто подошли ко мне и спросили, не думал ли я поработать как-нибудь в мире рекламы, я ответил «нет». Они спросили: «А вы хотите?», я ответил: «Не совсем», но они все-таки убедили меня посмотреть пару вещей – вдруг что-то да получится?

 

Они предложили мне слоган, который первоначально звучал как «Все, что мы делаем, мы делаем для вас» (“Everything we do we do for you”) - это было до странности похоже на песню Брайана Адамса, которая вышла немного позднее. Я подумал, что это звучит слабенько, и не особо на него рассчитывал. Но потом они вернулись и сказали, что изменили слоган – теперь он звучит как «Все, что мы делаем, управляется вами» (“Everything we do is driven by you”), и сначала я подумал: «Тьфу ты, думаю, мне и с этим ничего не сделать», потому что это звучало как что-то автомобильное, а я не особенно хотел петь об автомобилях. Но потом я подумал: «Driven by you»… и внезапно что-то пришло в голову; я подумал об этом слогане как о борьбе характеров в личных отношениях. Так что эта песня как-то сразу пришла в голову, я слышал, как хочу ее сделать, а также слышал несколько изменений, которые подошли бы и для нужд рекламщиков.

 

Весело. Я провел бОльшую часть жизни, думая о рекламе как о каком-то грязном бизнесе, но на самом деле работают те же самые механизмы: получаешь от кого-то творческий импульс, вдохновляешься и отдаешь его. Так что мне это понравилось, и с этими ребятами было хорошо работать. Очень быстро, очень эффективно. Я записал демо-версию где-то за неделю, а на следующий день она уже звучала по телевидению! Они определенно не дурака валяли, и это дало мне сильный импульс для альбома. А также я получил хит, чего уж точно не ожидал.

 

ДМ: Наверное, следующий шаг – гастроли с новым материалом…

 

БМ: Да, очень хорошо для меня, что Кози Пауэлл и Нейл Мюррей в этом участвуют, и в ноябре мы сыграем несколько концертов. Я бы хотел начать где-то подальше от публичных взглядов, потому что так будет гораздо меньше давления, так что я, наверное, поеду в Аргентину или еще куда-нибудь в этом направлении, проведу несколько репетиций и концертов и посмотрю, что из этого выйдет.

 

ДМ: Но вы уже привычны к исполнению сложного материала на сцене, например, Bohemian Rhapsody вряд ли была легкой прогулкой…

 

БМ: Думаю, мы постоянно увертывались от «Рапсодии». Мы никогда не играли ее вживую полностью. Но мы никогда не играли и под фонограмму. Я к тому, что в середине мы включали пленку с фонограммой и уходили со сцены, чтобы не возникало никаких сомнений, что мы всегда играем вживую, когда находимся на сцене.

 

Но вы правы, мы пробирались сквозь материал практически любой сложности. Это очень хорошо; не думаю, что так уж нужны все эти фонограммные инструменты и сэмплы. Концерт – это что-то особое, и на концерте ты делаешь нечто совершенно иное, чем на записи. Мне лично не нравится, когда люди точь-в-точь переигрывают свои пластинки на концерте; я хочу видеть что-то особое, что будет только этим вечером.

 

ДМ: У Queen определенно была репутация одной из самых внушительных концертных групп…

 

БМ: Но я не пытаюсь быть Queen. Постановочные шоу стали немного формальными, и многое из того, что мы привнесли нового, сейчас стало совершенно обычным. Но я не хочу этим заниматься, я хочу выступать немного по-другому, в более камерной обстановке. Сейчас я говорю так, но мы посмотрим, как пойдет.

 

ДМ: Думаю, вопросом на 64 тысячи долларов [судя по всему, имеется в виду игра «Кто хочет стать миллионером?] должен стать следующий: закончилась ли история группы Queen?

 

БМ: Это сложный вопрос, который мы все еще задаем друг другу. Мы сегодня встречались, у нас было о чем поговорить. Но в принципе нет причин, по которым мы не можем снова работать вместе; но я лично считаю неправильным, по крайней мере на настоящий момент, если мы снова начнем выступать и попытаемся быть Queen без Фредди. Это мои личные чувства, но я точно не хочу ездить на гастроли с другим певцом, пытаясь быть Queen. Это будет ужасно неправильно. А потом думаешь: «Ну что, может быть, мы сделаем что-нибудь вместе?», и отвечаешь себе – может быть, что-нибудь и сделаем. Есть несколько проектов, которые нам предложили, к тому же есть несколько неизданных песен с вокалом Фредди – немного, но, может быть, две или три.

 

В целом, Queen была старой доброй группой, это точно…

 

 

Перевод Алекса Лориаса

 

 

«Интервью»

На  Главную